Монопьеса в одном действии

 
ДЕД (без реплик).
САШКА.
ГОЛОСА.
 
Пространство из трёх помещений: лабиринт, жилая комната, больничная палата с пустой кроватью и работающим аппаратом контроля сердца. Жилая комната в центре. Слева — лабиринт. Справа — палата. В комнате: мебель, кресло-качалка, картины, цветы в горшках, проигрыватель для виниловых пластинок, большой телевизор. Открыта балконная дверь. Ветер гоняет штору. Рядом со столом сидит дед, на плечах — плед, на ногах — вязаные носки, белая рубашка навыпуск.
 

Сцена 1

В комнату входит Сашка с ножом в руках.

САШКА. Дед, бутерброд будешь? (Молчание.) Бутерброд. С маслом. И сыр наверх. Будешь? (Уходит. Возвращается с бутербродом в руках.) Держи! (Кладёт на стол. Садится на диван, из угла достаёт жестяную банку. Открывает, отпивает несколько глотков, показывает на банку) Безалкогольное. Ты такое не пьёшь… не пил… (Выходит на балкон с банкой. Возвращается без неё. Звонок в двери.) Интересно, кто это? Странно. Обожди. Сейчас, дед.
 
Сашка уходит к входной двери. Слышен только его голос.

САШКА. Я не заказывал. Кому? Саша – это я. Нет, я ничего не заказывал, говорю же: не заказывал. Не мне это. Я — Сашка, я! Ещё раз спрашиваю: кому? Да ошиблись вы. Куда… Мне зачем? Я не здесь живу. Откуда? Не заказывал я. Ладно-ладно, не надо только плакать. Давай. Распишусь.

Входит с букетом цветов, которые не сочетаются друг с другом.

САШКА. Дед, не знаю. Доставка цветов. «Понапутывают» там. И кому этот веник? Адрес назвали, имя моё. Что за ерунда? Зачем? Может, тебе? В смысле чтоб я забрал тебе? Может, день рождения у тебя? О, тут, записка. Сейчас, дед. Почитаю. «Ждём. Любим». Тут, ещё «скорбим, помним» не хватает. Херня какая-то… Ладно, пусть. Сейчас вазу найду.

Выходит за пределы комнаты. Ходит по лабиринтам. Возвращается с вазой. В комнате ваза выскальзывает из рук Сашки и разбивается.
 
САШКА. Я держал крепко. День какой-то. Убирать теперь. Ладно. Сейчас, дед. Не испугался ты? Молчишь…

Уходит. Возвращается с веником и совком, собирает осколки.
 
САШКА. Куплю новую. Не проблема. Дед, я же сразу согласился с тобой тут побыть.
По-человечески понимаю. Одного ж не оставить. Понимаю. Да и мне… мне лучше. Я хоть книгу сегодня открою. Не читал же давно… Осколки такие…(поднимает осколок, рассматривает, садится на пол.) Дед, странно. Смотрю на осколок, вдруг вспомнил… Я, когда был малым, разбил ёлочный шар. Как раз в новогоднюю ночь. Праздник. Все наряжённые. Мать. Батя. Ещё вместе тогда жили. Тётка с дядькой приехали. Кот даже будто при параде был. А я вертолёт загадал, на Новый год от Деда Мороза. Хотел такой, с лопастями, чтоб крутились. Радостный такой был, ждал. Полез под ёлку проверить, вдруг Дед Мороз раньше принёс. И когда полез — случайно шар задел. Висел такой большой зелёный, яркий. И он вдребезги. Я осколок хвать. Кровь потекла. Рубашка белая, колготки — всё в пятнах. Больно, а я молчу. А мать увидела — и орать сразу. Батя рукой махнул просто. Кот с глаз совсем пропал. Вертолёта не было ни тогда ни утром. Мать сказала, что это из-за шара. Дед Мороз принёс в подарок варежки, зелёные, не такие яркие, как шар, правда… Мы жили в доме, а он такой, знаешь, ну, на две половины, две квартиры, в смысле. Во второй квартире жил Колька, младше меня на год. Отца у него не было. А мать пила. Вроде добрая такая была, а... так бывает, пила. Короче, как-то вечером я в комнате был, услышал за стенкой женский крик, мужской мат, детский плач, стуки. Помню, страшно стало, жутко. Сжался тогда, одеяло поджал, в рот кусочек пододеяльника засунул. И лежу такой. И боюсь лежать, боюсь выходить из комнаты. Что я родителям скажу? Ругаются ведь там, за стеной. Глухие стуки, несколько раз. Прекратился детский крик… Знаешь, дед, тишина такая стала, я даже ноги немного вытянул. А потом опять плач, дикий какой-то, я больше такого не слышал. Нет, слышал ещё раз, потом… позднее… Больше не хочу. И вот тогда я глаза зажмурил… А когда открыл — опять шум, звуки скорой. Выглянул в окно — там много людей, милиция… Вроде всё понимал уже тогда, но будто не понимал. Я больше никогда не видел Колю. Мужик, который пришёл в ту ночь к соседке, он его, Колю, головой об стену. Я... узнал это только спустя лет десять или больше… двенадцать, наверное. Случайно... Меня забрали в инфекционку. Съел что-то не то. Я первый раз столкнулся с таким. В больницу привезли. А меня выворачивает, и… не знаешь даже, каким местом куда. В больничке в палате лежал мужичок. Разговорились. Оказалось, следователь. Он вёл то дело, сказал, мать посадили, хотя она не виновата по сути, мужик тот скрылся, потом нашли его, замерзшего, в снегу, спустя время… Жутко… Так вот, дед, Коле тогда, ещё живому, на Новый год Дед Мороз в новогоднюю ночь тоже варежки принёс. Только шар он не разбивал…

Сашка включает виниловый проигрыватель, ставит пластинку Фрэнка Синатры. Затем берёт стул и садится напротив проигрывателя.
 
САШКА. Снег сегодня. Ух, да-а-а! Сегодня не пойду к Вике. В другой раз кран посмотрю. Подтекает что-то там у неё, не к спеху. Не пожар же! Течёт, но не горит. Устал. Реально вымотался. И что я, сантехник, что ли? Вот скажи, дед? За неделю так «замудохался», да вообще… Неделя… Да месяц уже пашу почти без выходных! Не отложить, самое интересное. Вот сегодня повезло прям. И снег. А? Повезло-о-о. Поэтому не (пауза) пойду... Вика, конечно, обидится. Вычитывать будет. Я так устал, что мне без разницы. Голос у неё только вот такой противный, когда ругается… ну… как после сна с больным горлом. Дед, смотри, снег прям хлопьями. А? Повезло. Почти ничего не видно. Давно такого не было. А Вика… Вика… фотографию сейчас покажу.

Уходит в лабиринты. Возвращается с телефоном, листает, подносит телефон к лицу деда.
 
САШКА. Да-а-а. Визуально приятная. Не поспорить. Юристка. Ещё нутрициологией какой-то там занялась. Анализы сдать заставила. Я не особо люблю ходить по таким местам, поликлиники, всё такое. Не болит, так чего идти? Правильно? Мы с ней на лекции одного юриста познакомились. Тема такая ещё была заявлена… «Тренды закона». Тренды! Да-а-а-а. У закона теперь есть тренды. Да, что не говори, всё одно: нужно быть включенным, когда надо, и выключенным, где надо. С Викой в принципе также... Женщина красивая, умная… Хотя… Даже не так. Понятная, я бы сказал. Но… дед, тебе бы, вот тебе бы, на не понравилась. Характер, конечно… (Вздыхает). По телефону как-то разговаривает, кажется, с ЖЭУ Я сижу рядом, наблюдаю. Слушаю. А у неё — ни эмоции раздражения. Только фразу повторяет: «А мне что сделать? А мне что сделать? А мне что сделать?». Пятнадцать! Пятнадцать минут она повторяла одно и то же И спокойно так. Я не поленился, даже засёк. Думаю, насколько кого хватит. Мне уже интересно было, чем закончится. Кто сдастся: ЖЭУ или … И-и-и, дед? Что думаешь? Она после разговора дальше пошла себе, невозмутимая, решать дела. Другая бы в истерию впала уже. Да и я бы психанул, послал бы уже, откровенно говоря. (Разводит руками. Встаёт. Подходит к шкафу, открывает бар. В стакан наливает немного рома. Садится в кресло-качалку. ) Я посижу в твоём? Успокаивает (качается.) Ром. Тёмный. Для горла полезно. Как и бананы зелёные. Но вкуснее же жёлтые. Такие, с точечками уже… Их почему-то в магазине не все выбирают, я заметил. Вот знаешь… тебе бы Еленка понравилась. Она другая. Да и не как все, в принципе. Ну, совсем другая. Еленка, она до Вики была… Ну... как — до…? Дед… Ты понимаешь? Нет. Ты бы так не поступил… Ты бы так не поступил! А как нужно было?

Уходит в лабиринты.

САШКА. А как нужно было?
 
ГОЛОСА В ЛАБИРИНТЕ. Сашка, человище! Зелёный. Не стыдно. А мне что сделать?
 
Возвращается в комнату. Садится в кресло-качалку.
 
САШКА. Знаешь, Дед, быть честным — тяжело… даже будто стыдно. А порой думаешь, да и зачем? Кому эта честность нужна? У тебя всё по-другому было. Что я тебе? (Молчание. Встаёт с кресла, присаживается на пол со скрещенными ногами в позе йога). Я расскажу. Тебе. Тебе вот могу. Не стыдно.Еленка… Понимаешь… Она в самые глаза смотрит, так пристально, и улыбка, знаешь, такая… ну, как на иконах, точно… и мне тихо так шепчет: «Сашка, Сашка». Мягко, я бы даже сказал. «Сашка, Сашка». Смотрит… Смотрела, вернее… Раньше (Вздыхает с тяжестью.) Еленка, она миниатюрная, шустра-а-а-я, как белка. Глаза зелёные. И волосы пушатся. Такая милая. А говорит с трепетом будто, и в самые глаза: «Сашка». Не общаемся больше... Я понял, что не могу справиться с тем, что она такая. Не знаю, какая... Это то ли неудержимость, то ли мягкость, не знаю... И реально не понимаю её, не понимал. Она — женщина, из таких… ну, смесь лирики и тишины. Дед, понимаешь, в меня будто проникло нечто, а я не знал, как это контролировать. Похоже было на панику, не знаю... Я не разбираюсь. Так решил. Ладно… Что я теперь… Чайник поставлю.
 
Уходит в лабиринты. Возвращается со стаканом льда. Присаживается на стул напротив деда.
 
САШКА. Ты вот, интересно, как женился? Я же был уже женат. И удачно и неудачно. Ну, что сделать. Жизнь такая. Хотелось бы иначе. Не (чуть причмокнув)… Не хотелось. Вру. Стыдно. Опять. Но не хотелось тогда. А Еленка... Я знал, что она нормальную семью хочет. Да, и знал, что она не предаст никогда. Ну, как знал… был убеждён почему-то. Еленка, она мне часто так: «Сашка, Сашка». Смотрит в глаза, лицо трогает моё … Вот так (водит руками по своему лицу). Нет. Обожди (встаёт, ищет в шкафах что-то, достаёт потрёпанную мягкую игрушку). Вот так (водит по ней наигранно неуклюже). А я сижу на диване. Диван такой старый у неё был. Когда садишься — проваливаешься. Плохой диван. Его давно пора было сменить на новый: нормальный удобный диван. Да-а-а. Диван, с которым жить хорошо. У меня в памяти там, будто здесь, вот как сейчас всё. Всё там — тогда и сейчас — здесь, понимаешь, дед? Ну и как это объяснить? И вот тогда как объяснить, думаю я, ей, что я не знаю, чего хочу, в принципе. Она настойчиво так спрашивает, хочу я или нет, семью… И так игриво ещё при этом. Сижу. Думаю, что делать. А потом резко встаю там, вот как сейчас (встаёт). И ей так деловито задумчиво отвечаю: «Посмотрим, посмотрим». А утром не позвонил... Не написал... Не ответил... Она всё поняла. Спустя несколько дней написала мне, что не обижается, понимает, простила, любит, благодарит. Дед, это как? Я кто после этого? Психанул, думал, манипулирование женское. Такое не прощают. Я б не простил. Ну, ты-то, ты считаешь иначе. Знаю. Прощать надо. А она понимаешь … благодарит... За что, дед? Что я не остался? Значит, не любит… За то, что сделал больно? Значит, не простила. Дед, я понял только потом, спустя пару месяцев. Что она это всё серьезно писала. Она отпустила. Давай телек включим.
 
Включает телевизор. Отключает звук. Транслируются футбол, концерт, реклама, прогноз погоды — всё маленькими окошками на большом экране. Каждая из программ по очереди занимает весь экран.
 
САШКА. У меня коллега есть. Димка. У него хобби. Футбол гоняют. Команда у них своя, уже устоявшаяся. Как-то, короче, машина у Димки сломалась, а он на тренировку опаздывал. Попросил подвезти. Разговорились. Он мне: «Ладно тренировка, девушка его, мол, пришла посмотреть сегодня, ждёт уже». Говорит мне, что повезло ему с Леной, таких сейчас редко встретишь. Еду слушаю. Молчу. А он продолжает. Лена, говорит, не очень смелая. Раненая. Какой-то мудак был там до, теперь медлит сильно, присматривается, не доверяет. И говорит мне такой, что дурак тот мужик. А потом смеется и добавляет, ну как дурак, наоборот, хорошо, что не сложилось у них. Еду. Нога какими-то ёлками пошла, такого вообще никогда не было. Форточку приоткрываю. Закрываю. Думал, ёлки эти по ноге, уже инсульт какой. Или как там это происходит? Ну и вот, мы подъезжаем, а не вижу, что за Лена… Мало ли Лен? Сколько помню Димку, он всегда знал, чего хочет. А я? Думаю, знал. Ну, может, я считал, что мне нельзя то, чего я хочу?
 
Уходит в лабиринты. Возвращается с чашками, чайничком. Заваривает по традиции чайной церемонии. Чай остаётся на столике. Никто его не пьёт.
 
САШКА. Будешь (показывая рукой на столик)? На церемонии чайной сказали, что чай умеет говорить. Я думаю, потому, что чайник умеет молчать. Это с Викой ходили на чайную церемонию, ой, раза три, наверное, уже. Там эта проводник чая, всё спрашивала (кривляясь), в какое пространство сейчас вас уносит пуэр? А сейчас, после второго пролива? Есть ли ощущение, что хочется сказать «спасибо» кому-то? Может быть, себе? И на меня так смотрит и именно ко мне обращается: «вы давно, мол, себе „спасибо“ говорили?» У меня мозг от этих вопросов «вышел покурить». Я пришёл отдохнуть туда, а сам запарился. А Вика на днях звонит, рассказывает, что новый чайный клуб открылся на бульваре. И что у них есть чай, неспешно обнажающий истину. Мне это куда? Я и так потом после того неделю молчал. А сам домой пришёл, сразу борща наварил, красный, густой. С чесноком. Налил тарелку. Смотрю, не ем. В голове голос Еленки: «Сашка, Сашка». Его иногда сменяет мой собственный. Я маленький, ору в подземном переходе: «Где мои варежки?». Лицо замотано шарфом до глаз, я почти не дышу от этого тепла, а так —холодно. Хочу согреть ручки, но не нахожу варежки. Кричу. «Где мои варежки?». Мать одергивает за капюшон и говорит мне, мол, дома устрою. А там какие-то люди отвечают, что украли, и смеются. Украли, понимаешь, дед… Их Дед Мороз принёс вместо вертолета. Налью... Не чай... Ты-то не будешь… Извини. Мне надо... Немного.
 
Подливает ром в бокал. Подходит к столу с чаем. Водит рукой, ловит аромат. Уходит в лабиринты. Возвращается со льдом и лимоном. Перекидывает лимон из руки в руку.
 
САШКА. А вот к Еленке как-то пришёл вечером. Мы уже было с ней расстались. Ну, в какой-то там раз очередной. Потом сошлись. Ну, знаешь, как это бывает. Ну, ты не знаешь… У тебя всё по-другому… было. Ладно... Вот расстались мы с ней, с Еленкой, потом сошлись. И как-то она после кино предложила зайти. Чай попить. Зима. Согреться. Травяной чай… не потому, что полезно, а потому, что вкусно. Она собирала, сушила. Согласился. И вот на кухне она у меня вдруг спрашивает: «А может, вино будешь? Белое?». Достаёт из холодильника открытую бутылку. Киваю головой. Сам смотрю на неё. Волосы пушистые… из пучка прядь выпадает на плечи. Она достаёт бокал из кухонного навесного шкафчика, становится на цыпочки. Грация... А потом садится на пол и что-то ищет в нижним шкафчике, и так, будто оправдывается, что никто к ней не ходит, вот он, один бокал, там сверху стоит, а остальные —в коробке, снизу. Наливает вино. Я стою как вкопанный. Цыпочки, прядь… Свечи зажигает, ладно свечи… Бокал второй, понимаешь, снизу стоит, в коробке. Протягивает мне вино, говорит мягко: «Сашка, Сашка» —и улыбается. А к Вике пришёл однажды, она мне: «Вино будешь?». Достаёт бутылку, штопор. «Открывай», — говорит. Открываю. Она бокалы из шкафчика навесного достаёт: сразу два. Я ей: «Что, иногда гости?». Она: «Подруги», —улыбается. Прядь не падает. Да и на цыпочки не становится. Сказала открыть —открыл, налил вино. Не вкопанный. Она обнимает. Я молчу. Обнимаю. (Наливает воду, пьёт.) Вот говорят, что живут душа в душу… или жили там. Так бывает? Если это говорить про то, что было, так люди воспоминания склонны всегда приукрашивать, я заметил, особенно если спросить больше не у кого. Как-то шли с Еленкой из парка. Она улыбается, кружится сама вокруг себя. Я рядом. Такой суровый, знаешь, серьёзный. Виду не подаю, что мне нравится всё это. Я ж бывший пограничник. Умею. А она мне: «Сашка, Сашка! Я бы тебя всё равно выбрала, и буду выбирать, и буду выбирать». Так игриво, знаешь. Говорит: «Давай будем жить за городом. Лес… Собака будет у нас большая белая и обязательно лохматая, добрая». Сама смеётся. А потом берёт меня за щёки — и так нежно: «Сашка!». А я смотрю. Она мне: «Эй, проснись!». И вот идём, молчим. Ничего не отвечаю. Как и ты… Собаку всё равно однажды заведу. Дом хочу. Вот тогда. Небольшой дом. Библиотеку хочу свою.
 
Уходит в лабиринты, наталкивается на стены, не может найти выход назад. Фоном автоматизированные голоса на кассах самообслуживания, которые говорят одновременно, сбиваясь в одну «кашу»: «отсканируйте кюэр-код, кюэр-код, неверный вес, обратитесь к оператору, неверный вес, вам нужен печатный чек, пожалуйста, пожалуйста, отсканируйте…». Выходит из лабиринтов. Ходит по комнате, прихрамывает. В проигрывателе заела пластинка, играет одно и то же.

САШКА. Ногу отсидел. В деревне, помню, соседка была, добрая такая, но родилась с травмами. Хромала и говорила невнятно. Мы, малые, смеялись над ней. Сейчас стыдно. Она не обижалась. Сама конфеты ест — нам всем конфеты, кто на улице, бывает, даст. А сейчас, у меня возле работы, знаешь, ходит похожая женщина: и с лица, и травматика... Старше меня. Говорит плохо. С пакетом шариков в руках. Хромает, не так ноги ставит. Видно не просто ей… А она шарики эти продает. Не сидит дома, а знаешь, к людям выходит. И так плохо говорит ещё: «Купфите фарики, купфите». Я у неё постоянно покупаю. Мне зачем эти шары? Кому дарить? Раньше всё Еленке носил, ей нравилось. Смеялась как всегда. Сейчас в столе лежат. Жёлтые. И вот я у неё шарик, она мне: «Хорофшего вам дня». Не все буквы выговаривая, но хорошего вам дня, и спросит: «Как вафы дела, как вафы дела? Дай бог здоровья. Дети у вас здоровые бфудут. Здорофые». Дед, понимаешь: благословения за шар! Вика никогда не скажет «хорошего дня». Оно понятно. Зачем? Да и шарик бы не купила никогда у этой женщины. Потянула бы за рукав, ещё и добавила бы, что машину пора менять скоро. Деньги на воздух, и так, знаешь, взглядом, будто я деньги свернул в трубочку и поджёг.

Пауза. У соседей шум. Стук. Ссора.

САШКА. Понимаешь? А эти что? Меняют себя на победу: каждый хочет быть правым. Чем такие скандалы заканчиваются? Дед, ты знаешь! Да… и я… немного. Вика как-то говорит, что у неё по утрам противный лай появился. Соседи не так давно взяли собаку. Сказала, свою никогда не заведёт. Ни-ко-гда. А потом достаёт бананы из холодильник и наставнически так, будто важную деталь обозначает, что зелёные полезнее, антиоксидантов больше. Покупает именно их. Правильные бананы зелёного цвета. Не жёлтого.

Подходит к окну. Некоторое время смотрит из него на улицу. Выходит на балкон. Оттуда доносится возглас радости. Возвращается с мокрыми руками.

САШКА. Снег глянь, дед, какой! Спасибо, что тебе одному нельзя. Я б всё пропустил, если бы не ты. День сегодня годный только стреляться. И вчера в принципе годный был. Это Сенька так говорит, когда не задаётся у него. Сенька — дружище. Не так уж и много друзей осталось. Это лет там тому (отмахивается рукой) назад, все тебе товарищи. А сейчас головняк по работе смыть всегда есть с кем. А друзей… (пожимает плечами). Один, два… два — это роскошь. А я раньше даже сам гнал. Ну как? Для себя. С друзьями решили попробовать. Так… Приблуду там одну сделали. Самогон —совсемкак бананы зелёные. Свой продукт. Полезнее. Нас трое было: я, Сенька, Кирюха… Дружили. Ну, редко видеться стали. Знаешь, у всех своё там. Я в проект впрягся. У Сеньки второй ребёнок родился. А Кирюха как-то пошёл не туда. Как-то встретились с ним случайно. Я смотрю на его компанию, вижу, скользкие ребятки. А Кирюха добрый был… Ну что-то там у него не заладилось, с работой проблемы, по здоровью какие-то вопросы начались… И вот чутьё было у меня, что-то не то, а как помочь не знал. Я ему говорю, Кирюха стрёмные пацаны те, ой стрёмные. Он рукой так, типа, не лезь. Я ему: давай поговорим, встретимся на выходных, да просто мясо пожарим. А он так, знаешь, дед, за плечи по-мужски как-то взял… ну как обнял, что ли. И говорит мне: «Сашка, светлый ты! Человище». И мне такой: «Спасибо тебе». Довольный. Я даже обрадовался, что он такой улыбающийся, а то всё хандрил, всё не то было, ну, думаю, разберётся с этими пацанами, не глупый же.

Уходит в другую комнату. Возвращается с сигарой. Отрезает щипцами макушку. Запаливает сигару. Садится на корточки у дивана.

САШКА. Спустя неделю от той последней нашей встречи (курит) нашли его в своей же квартире, в ванной … вдоль (курит)… чтобы… ты понимаешь… вдоль, чтобы наверняка… Сука, вдоль… Если бы врачи и рядом стояли, всё равно не спасли бы. Телефон дома не нашли, только записку: «Всех люблю». Пацанов тех никто не видел. Даже на похоронах. Я думал, что это они его, не верил… Дверь заперта изнутри была. Это не смыть. Память, сука, держит это всё. В памяти… Не смоется это. Гроб закрытый, в ванной он... ну, долго, короче. Мать его так выла, когда хоронили. Это был второй раз, когда я слышал такой жуткий плач… Я не верил, дед… Понимаешь? Почему я не увидел? Я ж пограничник бывший. Чуйка же была. Не понял, что нужна помощь настолько. Дед, это не смыть. И не смыться. Где-то месяц, ну, может два спустя, бесцельно шатался по улице, увидел книжный. Зашёл. Люблю книги. Мусолю в голове про чуйку, про кризисы. И думаю, что, вот вытяну любую сейчас с полки, ну, наугад, стеллаж... и мне будет ответ… на мысли. И открою на любой странице. Вот зашёл. Стеллаж, дед. Я руку так, раз, достаю. А там… Виктор Франкл. И название, ну самому не придумать: «Воля к смыслу». Ухмыльнулся. Открыл страницу. Обожди, я сфотографировал даже. Сейчас. (Ищет телефон.) «Экзистенциальный вакуум» страница называлась. Всё, читать не буду, но слушай: «В отличие от животных, побуждения и инстинкты не диктуют человеку, что он должен делать… ни традиции, ни ценности не говорят, что ему должно делать, и часто он не имеет представления о том, что же он хочет делать на самом деле».

Уходит в лабиринты. Там светит фонарём. Возвращается. Выключает телевизор.

САШКА. А по молодости всё видится легче. Когда женился, честно, хотелось смыться из загса в тот же день. Ну, в целом так и вышло. Только кто из нас ещё, вопрос, смылся. Казалось бы... Год брака. Ангелина… Она в Риме живёт, сразу и уехала тогда после свадьбы. Художница. Сейчас даже выставки делает. Раньше, конечно, нет. Вот она в Риме. Я тут. Ну что за семья? Ангелина настояла расписаться перед её отъездом. Думал, ну, наверное, правильно. А она сама потом первая же на развод и подала. Жаль… дочь там. Видел только два раза. Нормально? А? Развод… Не объяснив толком. Я, ну знаешь, вроде и рад был, откровенно, разводу, но ... дочь же. Я понимаю, не растил. Ну, она же есть. Моя. По крови. Ангелина запретила общаться. Как я только не пробивал… Психику, говорила, ребёнку нечего травмировать. В Европе — это обычная практика: беречь ребёнка от неудобных родителей. Что за бред? Я неудобный. Чем я такой неудобный, кто скажет? А потом я и сам перестал искать связь уже. А Ангелина в прошлом году ещё спасибо написала, за то, что не мешал. Дочь поняла. Ну, повзрослела… У них там был разговор, хочет теперь встретиться. Визу буду делать, дед. Не понимаю. Ты понимаешь? Что я у тебя спрашиваю? У тебя всё просто. Стихи я даже написал. После первой встречи с дочкой.

Я год ходил и трогал книги,

Иллюстрации слонов.

Рассматривал витрины,

Не покупал…

Шёл за хлебом,

А потом домой.

 
Гасит сигару. Пьёт джин.

САШКА. Еленка… Она другая! Встретились с ней как-то после очередного расставания. Вот она вновь, вновь и я. Запах… Дед… Я нежно трогаю её спину – ну просто бархат, руками хочется нырнуть в это всё. Укрыться, такая тяга на грани нежности и желания обладать, понимаешь. Говорю ей, что не хочу, чтобы она думала, что её использую. Хочу доставить, мол, ей удовольствие. Дед, вот так и сказал. Она не оттолкнула, понимаешь? И мне говорит, таким же голосом, как и кожа на ощупь, бархатным. Что, мол, не думаю ли я о том, что это она меня использует. Что, может, я и встреча со мной — это её способ дойти до нужной цели. И засмеялась, и мне как всегда: «Сашка, Сашка». Стою, молчу. Думаю. Что за цель? Я засмеялся, не показал, что поверил. А я поверил. Стало страшно. Почему-то. Не выдал себя. Я ж бывший пограничник. Вот, дед. Пару дней ещё созванивались. Потом, как обычно, перестал отвечать.
 
Отключает проигрыватель. Через открытое окно слышится колокольный звон. Сашка подходит к окну.
 
САШКА. Подарил Вике как-то поход в спа, вот недавно. Она сходила. Вечером, после спа, приехал к ней. Обнимаю. Трогаю кожу. Молчу. Она мне игриво: «Нежная, да у меня кожа?». Я молчу.
 
Подходит близко к пространству с больничной палатой.
 
САШКА. Дед, вот тебе интересно сейчас, хорошо? Я тут задумался было на днях, а когда мне было в последний раз хорошо? И думал такой: вот замудохался — пашу, пашу. Решил сходить в ночной клуб, потратить деньжат. Чтоб не думать вообще ни о чем. Гульнуть. И пошёл. Сижу там, пью. Музычка тащит. Смотрю, мужики какие-то до девчонки докопались. Она им, слышу, отказывает, «нет» говорит. А они что-то химичат. Обманом её хотели… Твари. Я, короче, что... Думаю: здоровые они, конечно, но алкоголь на моей стороне. Они по состоянию, вижу, явно проигрывают, только что их больше и они «шкафы». Ну и я не метр. Да и выпил немного. Подошёл к ним. Сцепились. Начался махач. Охранники подключились, но почему-то меня стали бить. Вопрос есть, конечно… Ну, на улицу вывались. Снега было много. Метель. И метелят. Меня. Слышу женский крик, только краем глаза вижу: девушка та на них сверху с кулаками. Как они ей не вдали, дед? А дальше… Дальше, дед, не помню. Меня батя не учил драться, мы с пацанами раньше ходили стенку на стенку, район на район. Всё было честно. А с батей не хватало мне общения. У другана моего батя был. Я завидовал. Они по воскресеньям утром ездили в гараж. Мыли машину, чистили, проверяли тормоза. Меня один раз взяли. Просто сидели слушали радио в машине. Я не понимал, но завидовал. Чему? Друган был нужен своему бате. А я своему? Мать подала на развод… сколько мне было? Десять? Я понимал, мне казалось, плохо, но понимал. Я видел, как он жал к стене какую-то женщину, она держала его одной рукой за спину, а вторая её рука была поднята вверх. Они оба как-то часто дышали. Я хотел спросить, может, папе нужна вода. Это было на даче маминой подруги. После того мать с батей разошлись, я боялся что придёт какой-нибудь там … ей тяжело было, но не приходил никто. Я видел: ей тяжело было принимать решения. Когда сомневалась, возьмёт любую книгу, помолчит, подумает и открывает, как получится. Читала, а потом принимала решение. Мне нравилось это. Не понимал особо, что сложного в том, идти ей к тёте Томе на ночь или не идти. Это я потом, лет в двадцать только понял, что к чему. Ну и сам стал книги вот так открывать, знаешь, дед, это моя тайна, не стыдно. На ту дачу больше с матерью не ездили никогда. И подругу я мамину больше не видел никогда. И батю — редко. Мать запретила. Да, он сам не особо-то и хотел. Не особо-то и хотел. Так сказала мне моя бывшая жена в ответ на обвинения, год назад. Дед, хорошо, что ты молчишь… Мне осуждения не надо. Начитан… знаю.. Проповедь хороша, когда есть свободное место, куда ей вкладываться. Проповедь после исповеди. Или как там.
 
Подходит к бару, наливает ром. Пьёт.
 
САШКА. Мать мне часто говорила: «Главное — человеком стать». А я что? Кем родился? Не человеком? Кому я нужен? Вот, сейчас у книги и спросим.
 
Подходит к шкафчику с книгами. Берёт не глядя.
 
САШКА. Так, что тут. Шекспир. «Двенадцатая ночь». Интересно взял. Шекспир. Так, читаю. «За это Тоби обвенчался с ней». (Смеется) Мой друг как-то ходил развенчиваться. Появилась у него, якобы, любовь всей жизни, а он не то чтобы женат был, он повенчан был. Пошёл в церковь спрашивать, как развенчаться, дед… Ну, что… выслушал. Так и остался жить с женой, а любовь сильная новая какая-то там появилась. Развенчивают у нас только мифы.
 
Гаснет свет. Подходит ближе к палате. Кричит туда.
 
САШКА. Звери! Поговорить не дают. Дед? Дед? Ты как?
 
Свет включился. Сашка подходит к деду. Берёт его за плечи.
 
САШКА. Научи спокойствию.
 
Подходит к шкафу. Ищет. Достаёт высокие длинные свечи. Расставляет в подсвечники. Свечи не зажигает. Достаёт фонарик. Кладёт на тумбу. Садится на диван.
 
САШКА. Знаешь, дед. Я понял недавно, что хуже уже не будет. И что может быть лучше этого вывода? А? Ну, понимаешь, даже если не будет лучше… всё останется как есть, но это маловероятно... не будет хуже, дед. А если пойдёт то, к чему нельзя быть готовым… то и это не будет хуже… всё ж к лучшему в итоге. Не знаю. Просто не будет хуже. Ничего не хочется больше повторять. Понимаешь? Хочется, чтобы как в первый раз. Вот будто не знаешь об этом ничего, и так особо-то и не задаешься вопросами, вроде «А дальше что?». Или дед, смотришь, с любопытством, так, будто играя, и даже в неудаче почему-то уверен, что там, дальше, будет хорошо. Там — это такое место на пьедестале. А ещё там — это и то, что ещё не удалось получить, и то, что когда-то было, но с него осыпалась шелуха, и оно, это там, стало идеальным.
 
Гаснет свет. Подходит к палате. Кричит туда.
 
САШКА. Дайте договорить! Звери!
 
 
 

Сцена 2

 
Звук работающего аппарата контроля сердца. Палата. Больничная кровать. На ней лежит Сашка. Рядом с кроватью — букет из цветов, несовместимых друг с другом.
 
САШКА (хрипло, едва выговаривая). Дед…дед … ты где?
 
В коридоре слышен звук шагов. Приоткрывается дверь, но никто не входит.
 
САШКА (хриплым голосом, медленно, сглатывая слюну). Какие-то уставшие люди предлагают всё время подарок. Смотришь на них, а видишь … даже не обман. Видишь человека, он и правда старается. Но реалии мира выжимают из него последние соки, лишь только потому, что он и правда старается, делает всё хорошо. Выгодно держать такого человека на свете, не давая ему возможности двигаться дальше. Если бы… можно было сказать всё, что я думаю… Чтобы я сказал? Что живой. Меня не поймут, не услышат. Ведь очевидно тело дышит, кровь течёт. Живой. Особенно живо то, что хотели убить. Право на… Живой. Он смотрит? Смотрит. Молчит. Видит с другой стороны всё. Жизнь с другой стороны. Нужно время, я понял: ему здесь рады. Ему — тому, кто смотрит. Мне рады! Я с какой стороны? Мне рады? Мне…

Сцена 3

 
Квартира. Штора гоняется ветром. На столике — чайничек, чашки для чайной церемонии. Благовония. Тусклый свет. Сашка сидит на стуле, стул расположен несколько далеко от стола. Включает аудиозапись на телефоне — голос Сашки.
 
САШКА. Второе мая. Суббота. Поспал всего пару часов. После комы нарушен сон. Тело ещё напряжено. До сих пор думаю про деда. Что это было? Кто… кто это был? (Звук следующего сообщения). Пятое мая. Сумбур. Долго ходил по парку. Случайно вспомнил: дед однажды говорил со мной, я помню, он сказал, что все истории об одном… О смерти… Не знаю. После драки, комы, всё пошло по-другому. (Звук следующего сообщения). Седьмое мая. (Неразборчивая речь). Спа… Спа… и... б… Спа… (обрыв аудиозаписи).
 
Сашка откладывает телефон.
 
САШКА. Спасибо, то ли что? Что там я хотел сказать? Ладно, дед, я понимаю, что сейчас тебя нет. Ты меня вряд ли слышишь… Да и был ли ты? Или это мои так называемые отклонения от нормы?.. Но… сегодня жуткий сон был. Проснулся я вспотевший. Зачем-то пошёл к полкам с книгами. Пытался взять в руки, а они падали. Потом удалось. Я открыл страницу, там эти строки: «В колыбели качается дитя, ему бежать пока нельзя, ему пора построить дом и осветить его огнём». Книгу поставил назад, не успел глянуть, что за она. И не помню. Пошёл за телефоном записать мысли. Строки помню. Книгу нет. Строки помню. Книгу нет. Решил съездить на родину, сходить на кладбище, и на одно и на второе, конечно. Они в разных деревнях. Когда я там был? Не помню, реально, не помню.
 
Входит в лабиринты. Трогает стены.
 
САШКА. Двадцатое мая. Я решил съездить, поискать могилки своих прадедов. Может, узнаю кого, если есть фото на памятнике. Кресты, наверное, одни… Может, есть фото... Но вряд ли. Понимал это. Но решил поехать всё равно. Триста пятьдесят километров. Далеко. С другом договорились. Я ещё боялся за руль. Мы поехали. В дороге больше молчали. Я толком не знал, зачем я еду. Мучила мигрень как назло. Таблетки не помогали. Пропустил. Нужно было раньше выпить. Приехали на первое кладбище. Старенькое такое. Кресты вросли в землю. Но было похоже больше, что земля их съедает. Съедает память. Ходили долго. Маленькое кладбище, но будто лабиринт. Нашёл одну могилу. Фамилия, имя совпадают, но фотографий нет. Цветы оставил. Взяли по дороге в одном посёлке гвоздик. Оставалось второе кладбище. Ещё шестьдесят километров к трассе, а после — ещё сто. Вот оно — второе кладбище. Сразу на въезде. Деревня больше. Всё более ухоженное, что ли. Несколько берёз отделяет новое от старого кладбища, судя по могилкам и памятникам. А друг сказал, что будет ждать в машине. Я вышел, думаю, может, позовет кто. Слышал, так делают. Но сам не пробовал. Якобы мёртвые могут показать куда идти. Стою. Подходит старенькая такая бабулечка. Спрашивает, чей я. Я ей — фамилию. Она и повела меня. С палочкой так не спеша ведёт, тихо так, почти не слышно, всё время повторяет: «Ага, ага, ага, давно пора», я у нее спрашиваю: «Откуда знаете?». А она всё своё: «Ага, ага». И вот подходим. Оградка покрашена, крест, портрет есть. Смотрю. Дед…Прадед, выходит, вернее. Молчу. А бабулечка говорит: «У нас тут чужих нет, все свои. К Радунице всё прибираем, красим, когда бывает. Так принято. У нас всегда так было, всегда, ага. Наши снизу, наши сверху. Мы — о них, а они о нас заботятся. Ага. Ага. Это Федор, хороший был человек. Лечил всех. Только не разговаривал. Не умел. Руками поводит — проходило. К нему и сейчас редко, да приедёт кто. В основном женщины. И на меня. Ну, стойте». Сама села на скамейку. Шепчет что-то. Смотрю. Думаю, почему никто не рассказывал? Почему я не ездил сюда? Присел рядом. Бабулечка встала и тихо ушла. Я сидел, молчал. Смотрел. Слушал. Где-то вороны. Где-то слышны были голоса мальчишек, кажется, они пытались завести мотоцикл, а ещё скрип калитки.
 
Падают книги. Звук аудиосообщения. Свет выключается, включается. Звон колоколов.

Конец.