Мясо
Каждую последнюю среду месяца художники-самоучки собирались в баре. Их радостно встречал владелец, предлагал напитки. Кто-то пил, желая раскрепоститься, а кто-то отказывался, боясь лишиться самообладания. Примерно час они мариновались, прежде чем явилась госпожа организатор.
Она собрала с художников деньги — мятые, без сдачи — и повела их за собой в подвал, где все уже было готово.
— Погоди, Мотя, — она остановила пастельного парня, смазливого подонка, — ты за прошлый раз еще должен.
— В смысле? — спросил он с ухмылкой, — Платить? За нее-то? В ней же был почти центнер. И минуты не смогла простоять!
— Это повод не платить?
— Это повод выбирать моделей получше, — играючи поднял голос Мотя, — И вообще, могла бы и спасибо сказать!
— Спасибо?! За твою замечательную компанию? Ну спасибо тебе.
— Пожалуйста. Девочек с центнером жалко писать.
— Ты мерзкий.
— Сейчас, вообще, домой пойду, там меня мерзким хотя бы не называют.
— Потому что там никого нет, — тихо сказала организатор, улыбаясь проходящим мимо людям.
— Что?
— Ты, наверное, рад будешь знать, что сегодня у нас Лола.
Мотю переклинило. Если бы не свитер, то было бы видно, как поднялись волосы на его руках. Он поперхнулся, сгорбился и полез к входу, высматривая — правда ли что эта иноземная нефорка вновь решилась понежиться во внимание людей.
— Мотя! — вскрикнула организатор, не пуская парня.
— Ну ладно-ладно, бери, сутенер ты юбочный.
— А ты чмо бесталанное!
— Дважды не права. Дважды!
Стерильный холодный белый свет шумел в аудитории. На стенах черные шторы. Запах арома-свечей завис между стульями, расставленными полукругом перед подиумом со столом. По ковру к нему шагала девушка с голыми ступнями. Высокая, при бедрах, крейсерский нос. Ее челюстью можно было грызть камни. Глаза, равноудалены от переносицы, с маркизой в виде пышных темных бровей, слегка щурились. Ее светлая кожа редела между татуировок.
Прикрываясь коротким халатом, модель уселась на стол.
Художники разбрелись по местам. Вытащили листы и тетради, карандаши, маркеры и краски. Зашуршали острые ножи, оставляя стружку. Кисти бултыхались в воде.
Прозвучала короткая приветственная речь, а затем — заветные:
— Десять минут.
Лола сбросила халат и приняла позу сфинкса. Повисла тишина, изредка прерываемая шмыганьем носов и шуршанием карандашей. От вида модели Мотя улыбнулся пуще прежнего. Оглядел других худых творцов. Довольно хмыкнул. К нему обернулась соседка, и уловив его напыщенность и снобизм, вернулась к листу и спешно принялась писать.
Мотя же не торопился. Ему казалось, что Лола у него навсегда, и от человеческого в ней — лишь форма. Какой человек в здравом уме будет лежать голышом перед кучкой краснеющих мужчин и завидующих женщин, для которых искусство — всего лишь хобби, и оно выражалось на бумаге в узости взгляда и замученных попытках выделиться. Итог — один и тот же — обыкновенное тело.
— Время! — сказала организатор, и художники сменили листы, — Десять минут.
Лола поднялась, выпрямила плечи. Улеглась на стол и приподнялась на локтях, будто задумалась о мнущихся об пол занавесках.
Мотя, самодовольно, чтобы и другим было слышно, хихикнул. Пока скромняги-обывалы обходили места, куда естественно закрадывалась тень, он, наоборот, всматривался в них. Именно там скрывались крошки того, чем она является. Вот, около родинок — татуировка кофейного зерна, можно предположить — она бариста или энтузиаст. Теперь ищи следующий ключик, который откроет новую дверь или закроет бесперспективный путь. Он направился к покусанным ногтям, бережно прикрытыми ладонью. Тревожится, значит подвластна привычкам. И если бы не свет — выбранный, как считал Мотя, по глупости владельца бара — можно было бы разобрать ее локоны, и выяснить — натуральный ли это окрас — и оттуда плясать дальше, вытаскивая из тела человека.
— Время! Десять минут, — сказала госпожа-организатор.
— Э, а что так быстро? — язвительно сказал Мотя.
— Матвей, ну пожалуйста, не начинай.
— А я чего, я как лучше хочу!
— Десять минут.
— Как вы за десять минут такую красоту писать собрались, — пробормотал Мотя, зная, что Лола-то его услышала.
Она поднялась к аудитории и, плавно вытянув руки, свела кончики пальцев над головой. Легкая грудь выпятилась вперед. Лола вдохнула и медленно выдохнула из маленькой щелочки между крашеными губами.
Мотя заерзал, словно ведо́мый. Именно под этим углом конь, набитый на ее бедре, бежал еще быстрее. Мотя бросился писать, пока он понимал, кто на самом деле кроется за телом иностранки. И со рвением зверя заштриховал форму на бумаге. Она, наверняка, себя не знала — это нормально, ведь истина обретается со стороны. Он придумал ее сам.
Вдруг карандаш выскочил из его рук и укатился к первым рядам.
Он лежал у ног Лолы.
Неловко потупясь на месте, Мотя полез к подиуму, но госпожа-организатор ухватила его за шиворот
— У тебя другого нет, что ли? — шипела она.
— Мне нужен этот!
— Тогда жди.
— Да ладно тебе.
— Тихо ты! — буркнул пузатый художник, сбоку от них.
Мотя разглядывал Лолу и горько глотал слюну, понимая, что время уходит напрасно. Он не без любопытства подглядывал в чужие листы и дивился их посредственности. Возьми любой — на нем будет изображена безымянная женщина — и как бы не были похожи черты лица и тела, его Лола оставалась выше этих каракулей.
— Время! — объявила организатор.
Матвей, моментально сделал шаг к Лоле и застыл. Она держала его карандаш, улыбаясь. Подушечки ее пальцев терли следы зубов на кончике.
— Спасибо, — произнес Мотя с прежней ухмылкой и, коснувшись карандаша, он одновременно коснулся и модели, ощущая, какая нежная у нее кожа. У бариста, как он думал, такой кожи быть не может: ее калечит слишком жесткая вода, горячий пар, работа, а у Лолы — пальцы были мягкими, как сладкое суфле. И зубы - слишком белые, она явно не курила и никакого кофе не пила. По его телу ползло смущение и страх. Ведь то, что он видел — не сходилось с тем, о чем он мечтал на бумаге.
Мотя решился взглянуть девушке в глаза и подавился от ужаса.
— Десять минут! — объявила госпожа-организатор. Она потянула к себе Мотю, яростно шипя:
— Садись.
Но Мотю будто бы свело.
Он уставился на подиум, где в ярко-белом свету разлегся гигантский кусок мяса.
Тонкие прожилки блестели и расползались по бурой мышечной ткани, как светящийся ночью мегаполис. Сочилась кровь по поверхности стола, по ножкам вниз. С мясом спаевался жир. А люди рисовали дальше. Руки, ноги, глаза, все поистине человеческое.
Со свойственной художнику манере — подмечать каждую деталь — Мотя изучал волокна, распустившиеся с бледных костей. Он спрашивал себя: где Лола?
— Десять минут!
На подиуме мясо задергалось робкими рывками. Спустилось на пол, отрывая слой жира от соединительной ткани. Дрожаще приподнялась рулька, закрывая мерцающие кости
Люди продолжали рисовать эту тушу, тающую как айсберг. Кровь ползла между ног первых рядов. Мотя бросил несколько штрихов. Пот разбился о бумагу. Его грудь стала тяжелее, и в ушах нарастал навязчивый грохот.
— Лола, чуть плавнее, пожалуйста, — объявила организатор, и рулька застыла.
***
В аудитории повис серый запах. Живого, но одновременно и нет. Лола уселась на подиум. Взмахнула шеей, и волосы упали на лоб, скрывая лицо за прядями. От сердца до промежности тянулась дрожь. Пусть пробуют понять, пусть завидуют тому, что видят. Пусть восторгаются,. Первые три позы она чуть ли не варилась в напряженном поту, между наслаждением быть видимой и отвращением к сидящим перед ней. Удовольствие — быть на виду, желанной и необыкновенной — прошло. Так каждый раз.
Она уже забыла первый, когда в кафе подошла незнакомка, предложила угостить ее кофе и восхищенно продемонстрировала свой рисунок. Сказала, что есть множество людей, которые были бы благодарны, если бы она решилась попозировать для них. Это могло остаться милой, повседневной историей, если бы не ощущение обретенного тела. Оно было с ней недолго, а хотелось еще. Кроме того художники хорошо платили.
Лола осмотрела первые ряды. И вот опять то же зрелище: мясо отлипало от костей. Вырезка, проткнутая карандашом. Бывшая корова. Субпродукт, разлегшийся на бумаге, пачкал себя краской. Свинина выдавила из себя голос, и получился жирный всхлип. Вместе с вздохом улетучилось наслаждение Лолы.
Прячась в волосах, как за забралом, она оглядела аудиторию и нервно вздрогнула. С краю, близ мастистой тушки-организатора сидел человек. Кажется, он пребывал в ужасе, и Лола моментально тоже испытала его. Он замкнулся. Сквозь судорогу драл лист карандашом. Корчился, давился, в попытках разжать ладонь и отбросить его.
— Десять минут, — завыла туша, и мясо зашевелилось. Человек же оставался неподвижен.
Лола приняла новую позу: эмбрион. Близкое и все еще далекое от людского. И нечаянно ли — она улеглась близ края, где на нее с неописуемым трепетом озирался человек. Ее грудь клонилась к полу, а лицо — к нему. Это стоило больших усилий, пробыть в такой позе. Напрягая шею, держа ухо в миллиметре от ворса. Неожиданно для себя Лола поняла, что поступает так ради него.
Человек вернулся к листу, и спустя три минуты он вдруг вскочил и убежал из аудитории. Загрохотал лестничный пролет, пробуждая мясо, занятое работой. Дернулись кости, упали окорока. Из ниоткуда пронесся презрительный тц-тц-тц.
Лола опустилась к ворсу и облегченно выдохнула.
Когда мероприятие закончилось и художники ушли, мясная туша вручила Лоле по рисунку. На всех была женщина приятной наружности. Татуированная, гибкая, живая красивая, страстная, прекрасная, а внутри бела. Хватило секунды, чтобы рассмотреть эти наброски и забыть. Для приличия Лола улыбалась, пока не увидела последний рисунок.
— Прости, Лола, — раздался не пойми откуда голос мясной туши, — я не знаю, что на него нашло.
Лола молчала.
— Шутка неудачная. Такой придурок… Не обижайся только, ты прекрасно выглядела.
— Я знаю, — умилялась Лола. — Это он… автопортрет свой сделал.
— Да-да, именно! Хохмач! Ты не обижаешься?
— Конечно, нет. Художники — они такие. Всегда с приколом.
Когда тушка отвлеклась, Лола сложила рисунок пополам и спрятала в сумочку.
Было поздно, но по-летнему светло. Она пропустила два автобуса, рассматривая рисунок. По коже плыли мурашки. Пробивала горячая тревога. Неужели она правда такая? Окутанная в грубые линии карандаша, закрашенная впопыхах, раскатисткой штриховкой, и то тут, то там, воздух просачивался сквозь дырки, сделанные от чрезмерной глубины нажатия.
Она вдохнула холод бумаги, подозревая, что со временем она будет пахнуть иначе.
Старуха, сидевшая сбоку от неё, заметила голодный взгляд Лолы. Зачем, иначе, она бы стала любоваться рисунком мяса?
Лола отвлеченно молчала.
Впервые что ли старуха видит, как человек с удовольствием рассматривает себя?
февраль-май 2026
