Свинокопчености
Мяса дома не было. Конфет тоже. Зато был хлеб. Полбулки украинского в шестьдесят пятом магазине. Идешь, смотришь на пирожные, красивые такие, с белыми шапочками, посыпанными кокосовой стружкой. Глотаешь слюну, протягиваешь продавщице трижды пересчитанную мелочь.
— Полбулки укра́инского, пожалуйста! — как всегда, когда говоришь со взрослыми, голос срывается, становится высоким и писклявым. А все потому, что ты не можешь выкинуть из головы мысли об ударении.
Укра́инский или Украи́нский?
Све́кла или свекла́?
Тво́рог или Творо́г?
Взрослые говорят по-разному. Поверишь им, повторишь услышанное, и лови замечание. Лучше просто молчать, а если заставляют разговаривать, то повторять заученные реплики. Разбудят посреди ночи, а ты выпалишь:
— Пожалуйста молоко, правый ряд снизу, 2,5% жирности!
А потом будешь долго изучать прямоугольную коробку на предмет вздутия. Олесина мама называет такие упаковки «бомбажными», и каждый раз заставляет возвращаться к ларьку для обмена. Для меня это испытание за гранью возможностей, в моем словаре отрепетированных реплик нет: «Вы продали мне негодный товар, поменяйте, пожалуйста».
Но мне везло: за молоком отправляли редко, а вот купить просроченный хлеб надо еще постараться.
Молоко переливалось в литровую банку и отправлялось в холодильник. Изредка я обманывалась и думала, что это кефир, который можно налить в стакан, насыпать три ложки сахара и пить, как самый настоящий йогурт.
Но кефир появлялся реже.
Я не понимала, почему Олесю гоняют обменивать молоко. Ее отец ездил на Дальний Восток, покупал красную икру и возвращался в Новосибирск, перепродавать. У них были деньги на ежедневный литр молока. Даже на ежедневные два литра.
Вместо этого Олесина мама каждый день гоняла дочку на «базарчик» за покупками, которые потом рассматривала под лупой, обязательно находя недостатки. И мы снова шли искать идеальную упаковку йогурта или достаточно круглые булочки.
Иногда я думала, что Олесина мама просто хочет побыть дома одна.
Зато у нас были деньги на куриные кости. Берешь большую охапку на суп и получается замечательный борщ! И вообще на каждой косточке есть съедобный хрящик, а саму кость можно и разгрызть, чтобы достать мягкую начинку. Не то чтобы это вкусно. Но приятно растягивает обед, делает его чуть сытнее. Да и для взрослых пока ты ешь, ты в домике. Никто не трогает, не гоняет в овощехранилище, не говорит, что снова плохо помыла полы.
С одноклассницами у нас был взаимовыгодный пакт: они отдают мне свои котлеты с обеда, я их ем. Почему-то девочки не любили столовские котлеты, а они ведь были лучше куриных костей! Учительница начальных классов строго следила, чтобы дети приносили чистые тарелки. Но не следила за тем, кто ел котлеты. И это было хорошо.
Мне даже не нужно было говорить отрепетированными фразами. «Ты мне, я — тебе», — принцип, понятный без слов. По крайней мере среди детей.
Для взрослых нужны были специальные реплики, специальные ритуалы.
Я быстро выучила, в каком магазине дешевле хлеб, в каком крупы, а в каком надо искать мой любимый кефир. Это было похоже на охоту за сокровищами или игровой уровень — преодолей полосу препятствий и получи свой приз. Магазин мог быть далеко, иногда в получасе пути, но мне это даже нравилось, можно изучить свой район. Выходишь из подъезда, проверяешь обмундирование: на шее сине-белая резинка с ключом от дверей, в кармане трижды пересчитанные деньги, в горле наизусть заученные реплики:
— Полбулки белого
— Пакет молока
— Триста грамм печенья
Это было нормально, буднично, привычно. Ты готовишься к школьным занятиям: учишь стихи, формулы и даты. Ты готовишься к походам в магазин, вспоминая реплики. Ты готовишься к еще одному предсказуемо-непредсказуемому дню.
Чем больше дней отделяло нас от маминой зарплаты или бабушкиной пенсии, тем скучнее становились походы, ограничиваясь одним только хлебом. О куриных костях можно было только мечтать, а о кефире даже и мечтать не стоило. Стало хуже, когда закончилась начальная школа и бесплатные обеды. Больше никто не сваливал в мою тарелку котлеты, теперь одноклассницы покупали булочки с посыпкой, а я ждала, когда уроки закончатся, и можно будет прибежать домой. Поесть хотя бы суп. Или толченку.
А вот дни после зарплаты и пенсии были особенные. Тогда я покупала печенье. Да не простое земляничное, а овсяное.
Овсяное печенье… Нет, дешевое овсяное печенье, продавали возле библиотеки имени Пушкина. В библиотеку я не ходила, зачем? Дома в зале две стены занимали плотно заполненные книжные шкафы. На некоторых книгах даже стояли дедушкины штампы: «Библиотека Кот. Ивана Гр.»
Это вам не шутки, это целая библиотека.
Но шутки в сторону, до другой библиотеки нужно еще дойти. Обмундирование тут не сильно поможет. Нужно проскользить вдоль китайской стены — соединенных друг с другом двенадцатиэтажек. Спуститься к трамвайным рельсам, вдохнуть запах хлебокомбината, пересечь широкую дорогу так, чтобы ни одна машина не сбила. А потом идти вдоль домов, вспоминая, что где-то рядом живет одноклассница, а еще бабушкин брат. Но я все равно не помню ни этаж, ни квартиру. Да и неважно это сейчас. Главное, что я отлично помню дом, в подвале которого есть магазин с дешевым овсяным печеньем.
Спуститься по лестнице, отстоять очередь. В дешевых магазинах всегда толпа пенсионерок, которые откуда-то раньше всех узнают, где самые лучшие цены. Мне нравятся очереди, потому что они дают возможность отрепетировать реплики:
— Печенье овсяное, триста грамм. Нет, больше не надо.
Не такая близкая, как Олеся, подруга иногда просит взвесить ей чего-то на десять рублей, но я так не могу — стесняюсь. Да и мама никогда так не делает, наверное, это чужая роль, чужие слова, чужие реплики.
Когда девяностые переходят в нулевые, а я попадаю в девятый класс, походы по магазинам становятся приятнее. У меня новое обмундирование: тканевая сумка через плечо, в ней — мамин старый кошелек, брелок с пластиковым мишкой, на нем ключи: первый, похожий на печенье-соломку — от подъезда, второй — совершенно обычный, от квартиры. Я уже могу не повторять реплики, они въелись в подкорку. Я уже могу не так сильно бояться быть обманутой, ведь выгляжу старше своих лет. Я уже не такая голодная — мяса дома все еще нет, но есть кровяная и ливерная колбасы, которые продают в передвижном киоске, припаркованном возле хлебокомбината. Киоск называется «Свинокопчености».
Конечно же, там всегда очередь. Конечно же, то, что я покупаю, вредно до жути. Конечно же, Олеся странно на меня смотрит, когда я тяну ее за собой, на еженедельный променад. Я уже подросток, исчезла та магия, которая превращала любую прогулку в квест. Теперь гулять в одиночестве неприлично, а иногда и опасно: взрослые перестали пытаться меня обмануть, уступив место подросткам чуть старше. Они ждали в темных углах, они не знали, есть у меня деньги или нет. Но всегда могли проверить. Вместо отрепетированных реплик у меня появился отрепетированный взгляд и привычка таскать с собой камни. Если правильно среагировать — успеешь отвлечь и сбежать.
Несмотря ни на что, жить становится легче: я расту, у меня появляется сумка через плечо и особый взгляд «Не подходи!» Я узнаю несколько языков: язык драки и голода, язык экономии и одиночества, язык маленьких магазинчиков. А еще дважды в месяц — с маминой зарплаты и бабушкиной пенсии — я иду в особый вид путешествия. И каждый возле киоска со свинокопченостями.
Если повернуть от него налево, будет магазин при хлебокомбинате «Восход». Там я беру три корзиночки — мне, бабушке и маме. Песочное тесто, вареная сгущенка с изюмом, грецкие орешки. Настоящий праздник!
Если пойти от свинокопченостей направо, увидишь еще один передвижной ларек, на этот раз с молочной продукцией. Там надо сказать «творожную массу с курагой, пожалуйста». И получишь поллитровый пластиковый стаканчик самого вкусного в мире лакомства. Творожная масса нравится мне больше пирожных, больше кровяной колбасы или такого редкого мяса. Это пища богов, символ того, что моя жизнь меняется к лучшему.
Сильно позже, когда я буду уже хорошо зарабатывать, я разговорюсь с коллегой. Она скажет: «В 2003 году мы стали жить лучше и поехали с родителями в Париж».
В 2003 году мы тоже стали жить лучше. Я ходила за свинокопченостями раз в неделю, у меня была сумка через плечо и ключи на брелоке с мишкой. Я знала наизусть все свои реплики, могла легко пройти каждый знакомый уровень игры в жизнь: дорога до школы, уроки, поход в магазин, встреча с подругами.
Я знала, что было вчера и что будет завтра.
И была счастлива.
